У гроба (Ольхин)

.mw-parser-output .epigraph2{display:table;margin:1em 0 1em auto;padding-right:0;text-indent:1.6em;font-size:inherit;line-height:normal;text-align:inherit}@media screen and (max-width:800px){.mw-parser-output .epigraph2{width:80%!important}}.mw-parser-output .epigraph2>div{display:table;margin:0 0 0 auto}Посвящается поразившему Мезенцева Как удар громовой, всенародная казнь Над безумным злодеем свершилась. То одна из ступеней от трона царя С грозным треском долой отвалилась. Бессердечный палач упокоен навек – Не откроются мертвые очи... И трепещет у пышного гроба его В изумлении деспот Полночи. Мрачен царь. Думу крепкую думает он: «Кто осмелился стать судиею Над тобою, над верным слугою моим, Над любимцем, возвышенным мною? Не злодей ли без правды и бога в душе? Не завистник ли подлый, лукавый? Или враг потайной, или недруг лихой, Преисполненный местью кровавой?» Всё молчит... Нет ответа. Кругом тишина... Лишь псаломщик кафизмы читает Да светильня дрожит... И вторично судьбу Самодержец-монарх вопрошает... Вот упала свеча и потухла... Дымясь, Вслед за нею потухли другие... Мрак густой опустился на бархатный гроб, На покровы его дорогие... Царь стоит и не верит смущенным очам – Как на глас неземного веленья Поднялись и проносятся мимо его Рой за роем живые виденья... Измозженны, избиты, в тяжелых цепях, Кто с простреленной грудью, кто связан, Кто в зияющих ранах на вспухшей спине, Будто только что плетью наказан. Тут и лапоть крестьянский, и черный сюртук, Женский локон, солдатик в мундире, И с веревкой на шее удавленный труп, И поэт, заморенный в Сибири. Словно духи на страшную тризну сошлись В час условный ночного свиданья, Подлетели и, ставши кругом мертвеца, Затянули ему отпеванье. Отпевание Жизнью распутною всхоленный, Нашею кровью вспоенный, Жалости в сердце не ведавший, Пытки и казнь проповедавший; Шедших дорогой тернистою Мявший стопою нечистою В страшной, неравной борьбе! Вечная память тебе!.. Память позорная Мысли гонителю! Память укорная Злому мучителю! Непоправимая, Неизгладимая, Бесчеловечная, Вечная, вечная Память тебе! Застучали оковы на тощих ногах, В расшивной катафалк ударяясь. И с проклятием громким они понеслись, Черной кровью из ран обливаясь. Но виденье одно, долетев до царя, Перед ним неподвижное встало И, взглянув на него, с молодого чела Гробовое сняло покрывало. Бледный лик его гневным укором сверкал, Страстный вызов во взоре светился: «Царь, ты ведать хотел, кто любимца убил, Кто на подвиг кровавый решился? Не злодей, не завистник, не недруг лихой, Не свои вымещал он обиды, — То посланник смиренный, послушный боец Всенародной святой Немезиды. Не опричника злого он жизни искал. Что опричник? Их много найдется... Царь! Ты совесть спроси — и правдивый ответ, Может быть, в ее недрах проснется... За тебя изведен твой послушный холоп, Исполнитель кровавых велений. Ты — убийца его! Погляди и казнись: Это — жертва твоих преступлений! Царь, вспоенный коварною лестью рабов, Бог земной, лишь себя обожавший! Властелин, беспощадной железной рукой Свой народ неповинный сковавший! Ненавистник свободы и правды святой! Нарождавшейся мысли губитель! Сладострастный, холодный, жестокий старик, Наших сил молодых развратитель! Окруженный плеядой дворцовых светил, В облаках покупных фимиамов Не расслышал ты вопля родимой земли За напевом придворных боянов. Ты не ведал, не знал за обильным столом, Как в нужде умирает голодный. Двадцать лет, как блудница, с друзьями мотал Ты последний достаток народный! А повсюду-то голод, и холод, и мор! Обездоленный грабит, ворует! Свищут розги в поганых руках становых, А избитый те руки целует! Там, где Плевна дымится, огромный курган — В нем останки еще не догнили: Чтоб уважить царя, в именины его Много тысяч «своих» уложили... Именинный пирог из начинки людской Брат подносит державному брату; А на родине ветер холодный шумит И разносит солдатскую хату... Подойди и взгляни! Убивается мать... В каземате сгноил ее сына Ты за то, что в пигмее, в тебе, он не мог Мирового признать исполина... Из родимого дома его увезли И в гранитный мешок посадили, И на годы, на долгие годы в тюрьме, Как ненужную ветошь, забыли... Вот рыдают младенцы, рыдает вдова, Схоронивши колодника мужа; Вторят им невпопад, завывая, метель И Сибири трескучая стужа. Да товарищ унылый стоит в кандалах, Над могильным холмом вспоминая, Как завяла во цвете загубленных сил Бескорыстная жизнь молодая. Стонут Польша, казаки, забитый еврей, Стонет пахарь наш многострадальный, Истомился в далекой якутской тайге Яркий светоч науки опальной. Всюду ходит беда, по селам, городам, Во дворы, в конуры заползая, Волком бешеным по миру рыщет она, Воронье на поминки сзывая! Стон и вопли страдальцев до самых небес Горемычной росой поднялися И вселенскою тучей над троном твоим С целой русской земли собралися. И висит эта туча и будто бы ждет, Словно крылья орел расправляет. Но ударит твой час! Грозовая стрела, Как архангела меч, засверкает. Каждый стон, каждый вздох, пролитая слеза В огнедышащих змей обратятся И в давно зачерствелое сердце твое Миллионами зубьев вонзятся! ..» --- Всё исчезло во тьме, И умолкли правдивые речи... Встрепенулся псаломщик, опять зачитал, Восковые затеплились свечи... Всё как прежде — и гроб, и покрытый налой, Зеркала обвиты простынями... И холодный, суровый в мундире мертвец, И покров с золотыми кистями...