Исповедь бедного стихотворца (Пушкин)

Кто ты, мой сын? Отец, я бедный однодворец, Сперва подьячий был, а ныне стихотворец. Довольно в целый год бумаги исчертил; Пришел покаяться — я много нагрешил. Поближе; наперед скажи мне откровенно, Намерен ли себя исправить непременно? Отец, я духом слаб, не смею слова дать. Старался ль ты закон Господний соблюдать И кроме Вышнего не чтить другого бога? Ах, с этой стороны я грешен очень много; Мне Богом было — я, любви предметом — я, я заключалися и братья и друзья, Лишь я был мой и царь и демон обладатель; А что всего тошней, лишь я был мой читатель. Вторую заповедь исполнил ли, мой сын? Кумиров у меня бывало не один: Любил я золото и знатным поклонялся, Во всякой песенке Глафирами пленялся, Которых от роду хотя и не видал, Но тем не менее безбожно обожал. А имя Божие? Когда не доставало Иль рифмы иль стопы, то, признаюсь, бывало И имя Божие вклею в упрямый стих. А часто ль? Да во всех элегиях моих; Там можешь, батюшка, прочесть на каждой строчке «Увы!» и «се», и «ах», «мой Бог!», тире да точки. Нехорошо, мой сын! А чтишь ли ты родных? Не много; да к тому ж не знаю вовсе их, Зато своих я чад люблю и чту душою. Как время проводил? Я летом и зимою Пять дней пишу, пишу, печатаю в шестой, Чтоб с горем пополам насытиться в седьмой. А в церковь некогда: в передней Глазунова Я по три жду часа с лакеями Графова. Убийцей не был ли? Ах, этому греху, Отец, причастен я, покаюсь на духу. Приятель мой Дамон лежал при смерти болен. Я навестил его; он очень был доволен; Желая бедному страдальцу угодить, Я оду стал ему торжественно твердить. И что же? Бедный друг! Он со строфы начальной Поморщился, кряхтел... и умер. Не похвально! Но вот уж грех прямой: да ты ж прелюбодей! Твои стихи... Все лгут, а на душе моей, Ей-богу, я греха такого не имею; По моде лишний грех взвалил себе на шею. А правду вомолвить — я сущий Эпиктет, Воды не замутить, предобренький поэт. Да, лгать нехорошо. Скажи мне, бога ради: Соблюл ли заповедь хоть эту: не укради? Ах, батюшка, грешон! Я краду иногда! (К тому приучены все наши господа), Словцо из Коцебу, стих целый из Вольтера, И даже у своих; не надобно примера. Да как же без того бедняжкам нам писать? Как мало своего — придется занимать. Нехорошо, мой сын, на счет чужой лениться, Советую тебе скорее отучиться От этого греха. На друга своего Не доносил ли ты и ложного чего? Лукавый соблазнил. Я малый не богатый — За деньги написал посланье длинновато, В котором Мевия усердно утешал — Он, батюшка, жену недавно потерял. Я публике донес что бедный горько тужит, А он от радости молебны Богу служит. Вперед не затевай, мой сын, таких проказ. Завидовал ли ты? Завидовал не раз, Греха не утаю, — богатому соседу. Хоть не ослу его, но жирному обеду И бронзе, деревням и рыжей четверне, Которых не иметь мне даже и во сне. Завидовал купцу, беспечному монаху, Глупцу, заснувшему без мыслей и без страху, И, словом, всякому, кто только не поэт. Худого за собой не знаешь больше? Нет. Во всем покаялся; греха не вспомню боле, Я вечно трезво жил, постился поневоле, И ближним выгоду не раз я доставлял: Частенько одами несчастных усыплял. Послушай же теперь полезного совета: Будь добрый человек из грешного поэта.