Эпитафия (Эллис)

Неизгладимыми строками я вышил исповедь мою, легко роняя над шелками. воспоминаний кисею. В ней тюль Весны, шелк красный Лета шерсть Осени и Зимний мех, переплетенье тьмы и света, грусть вечера и утра смех. Здесь все изысканно и странно, полно утонченных причуд, и над собою неустанно вершит неумолимый суд. Здесь с прихотливостью безумий во всем расчет соединен, и как в безмолвьи вечном мумий, смерть стала сном, стал смертью сон. Здесь все учтиво так и чинно, здесь взвешен каждый шаг и жест, здесь даже бешенство картинно, и скрыт за каждым словом крест… Но смысл, сокрытый в гобелене, тому лишь внятен, в том глубок, кто отрешенных измышлений небрежно размотал клубок, и в чьей душе опустошенной стерт сожалений горький след, кто в безупречный триолет замкнул свой ропот исступленный, кто превозмог восторг и горе, бродя всю жизнь среди гробов, для истлевающих гербов, для непонятных аллегорий. Кто, с детства страсти изучив, чуть улыбается над драмой, и кто со Смертью, словно с Дамой, безукоризненно учтив; — и для кого на гобелене весь мир былой отпечатлен кто, перед ним склонив колени, сам только мертвый гобелен.