Rococo Triste (Эллис)

Вечерний луч, озолоти больные розы небосклона! Уж там с небесного балкона звучит последнее «Прости!» И золотые кастаньеты вдруг дрогнули в последний раз, и вот ночные силуэты к нам крадутся, объяли нас; И тем, чьи взоры ужасает мир солнца, стройно и легко из полумрака воскресает грусть вычурная Рококо. Вот тихо простирает крылья на парк, на замок, на мосты ниспав небрежно, как мантилья, испанский вечер с высоты. И весь преобразился сад, пилястры, мраморы, карнизы, везде бегут, на всем дрожат Луны причуды и капризы. Фонтан подъемлет клюв и вот уж сыплет, зыблет диаманты, волшебный шлейф Луны Инфанты влачится по ступеням вод. И верится, здесь на дорожке под фантастической листвой ее капризно-детской ножки проглянет кончик голубой. Обман спешит стереть обман… Мосты, беседки… Мы в Версале, и мы от запахов устали, нам утомителен фонтан. Кругом ни шороха, ни звука, как хрупки арабески сна, но всюду неземная скука и неземная тишина! В листве желанно и фигурно застыл орнамент кружевной; здесь все так мертво, так скульптурно и все напудрено Луной! Но этот странный мир постижен лишь тем, кто сам иной всегда, и трепетен и неподвижен и мертво-зыбок, как вода; кто, стили все капризно слив, постиг бесцельность созерцанья, усталость самолюбованья, и к невозможному порыв.