Живая статуя (Полонский)

ЖИВАЯ СТАТУЯ Распорядителем земных судеб Мне не дано играть на сцене света Ваятеля зависимую роль: Перо — плохой резец; а между тем Есть образы, которые, волнуя Воображенье, тяжелы как мрамор, Как медь литая, — холодны как проза, Как аллегория… ‎Гляди, — мне говорит, Как бы сквозь сон, тревожная моя Фантазия: — идет или стоит Та женщина?.. Гляди… не молода… Но красота, и страсти роковые, И мысль, и скорбь, а, может быть, и пытка Оставили на ней свои следы… Её лицо, и взгляд, и поступь — всё внушает Любовь, и ненависть, и сожаленье, И затаенный ужас… ‎Задыхаясь, Она идет и поражает странной Необычайностью своей одежды… На голове её сияет диадема Из драгоценных камней и терновый Венок с Голгофы, перевитый хмелем И вековыми лаврами; богатства Всех стран подлунных отягчают Ей грудь и плечи; — перлы и алмазы, Мелькают в роскоши её волос, И белую опутывают шею, И прячутся под нитями узора Пожелкнувших венецианских кружев. На ней повисла мантия с гербами Монархий и республик; бархат смят Порывом пролетевшей бури; — ниже — Простой ременный пояс, — ниже — складки Рабочего передника, затем — заплаты, Лохмотья, — наконец, — босые ноги В пыли и язвах… ‎Женщина согнулась Под страшной ношей: на её спине, Как на спине носильщика, железо И золото, — и брони из булата (Судов и башен хрупкие щиты), И ружья, и с патронами мешки, И на лафетах пушки, и кули, Готовые прорваться, из которых Чиненые выглядывают бомбы. Всё это ей по росту (колоссальный, Могучий рост!!)… Но сгорбилась она Под этой страшной ношей, — осторожно Ступает, — опирается на меч, — Им щупает дорогу; — улыбаясь, С надменным недоверием она Усталыми глазами, исподлобья, Глядит вперед, не замечая, Как на её широком пьедестале Несметный рой пигмеев, копошась И суетясь, ей под ноги бросает Свои мишурные изделья: — кипы Нот, никому неведомых, романы, Забытые стихи, картины, моды, Фальшивые цветы и статуэтки, И миллион пудов листов печатных, Прочитанных сегодня, завтра — рваных… Они кричат ей: «Дай нам славу! Дай золота!!» Они грозят ей И проклинают, или умиленно Глядят наверх, на блеск её венцов; Они над лаврами смеются в венчают Ложь и разврат, кощунствуя, — хохочут, Или косятся с ужасом на меч, В дни мира извлеченный из ножен, Отточенный, как накануне боя, Косятся и на бомбы, от которых Кули трещат и рвутся на спине Босой владычицы, — рабы и королевы. Она идет, обдуманно скрывая Загаданную цель; — ей нипочем Провозглашать любовь, права, свободу И сокрушать, давить своей пятой Великодушные надежды и мечты… Ей и самой мучительно под грузом Железа, поедающего хлеб, И золота, питающего роскошь Иль суету страстей; а между тем Она гордится ношей, как последним Плодом её усилий, как залогом Грядущей славы. — Ей, согбенной И устарелой, снится, что у ней В деснице Божий гром, и что она Несет грозу на всех, кто смеет Ей помешать идти, влиять и — грабить. Ей тяжело… Ни головы поднять Она не может, ни нагнуться ниже: Она уже не видит неба и Предчувствует, что всё, что соскользнет С наклона головы её, она Поднять не будет в силах, не рискуя Нарушить равновесие свое Или упасть… Не дай ей Бог, ступая По слякоти, споткнуться на своих же Пигмеев, — быть раздавленной своим же В железный век железной волей Сколоченным добром!.. ‎Какой тяжелый, Не всем понятный образ! Для чего ты Возник и отпечатался в очах Души моей!? Зачем мое перо, Как бы на зло мне, изваяло Такую статую? Как будто в ней — Наш идеал! Как будто все должны мы Брести, согнувшись под ярмом железа И золота?! И кто из благодушных Её поклонников не отвернется От пораженного своим виденьем Мечтателя, и кто из них не скажет С негодованьем: Нет, не такова Европа, на пути к двадцатому столетью? .mw-parser-output .hr-custom{height:1px;width:40em;margin-left:auto;margin-right:auto;margin-top:5ex;margin-bottom:5ex}