На смерть Бейрона (Рылеев)

О чем средь ужасов войны Тоска и траур погребальный? Куда бегут на зов печальный Священной Греции сыны? Давно от слез и крови взмокла Эллада средь святой борьбы; Какою ж вновь бедой судьбы Грозят отчизне Фемистокла? Чему на шатком троне рад Тиран роскошного Востока, За что благодарить пророка Спешат в Стамбуле стар и млад? Зрю: в Миссолонге гроб средь храма Пред алтарем святым стоит, Весь катафалк огнём блестит В прозрачном дыме фимиама. Рыдая, вкруг его кипит Толпа шумящего народа, — Как будто в гробе том свобода Воскресшей Греции лежит, Как будто цепи вековые Готовы вновь тягчить её, Как будто идут на нее Султан и грозная Россия… Царица гордая морей! Гордись не силою гигантской, Но прочной славою гражданской И доблестью своих детей. Парящий ум, светило века, Твой сын, твой друг и твой поэт, Увянул Бейрон в цвете лет В святой борьбе за вольность грека. Из океана своего Текут лета с чудесной силой: Нет ничего уже, что было, Что есть, не будет ничего. Грядой возлягут на твердыни Почить усталые века, Их беспощадная рука Преобразит поля в пустыни. Исчезнут порты в тьме времен, Падут и запустеют грады, Погибнут страшные армады, Возникнет новый Карфаген… Но сердца подвиг благородный Пребудет для души младой В могиле Бейрона святой Всегда звездою путеводной. Британец дряхлый поздних лет Придет, могильный холм укажет, И гордым внукам гордо скажет: «Здесь спит возвышенный поэт! Он жил для Англии и мира, Был, к удивленью века, он Сократ, душой Катон И победителем Шекспира. Он все под солнцем разгадал; К гоненьям рока равнодушен, Он гению лишь был послушен, Властей других не признавал. С коварным смехом обнажила Судьба пред ним людей сердца, Но пылкая душа певца Презрительных не разлюбила. Когда он кончил юный век В стране, от родины далекой, Убитый грустию жестокой, О нём сказал Европе грек: «Друзья свободы и Эллады Везде в слезах в укор судьбы; Одни тираны и рабы Его внезапной смерти рады».