Полёты (Лавров)

Годы мои перебрались за двадцать, Мне уже в годах не разобраться, Мне бы не рваться уж больше к окну, Мне бы квартиру, службу, жену. Но чуть тишина долетит с перелеска, Чуть над окошком порхнет занавеска, Чуть окрылится шуршанием местность, Я снова готовлюсь лететь в неизвестность. И снова игрою малюсеньких трещин Волнуют меня хлопотливые вещи. Чашка вот, скажут, севрский фарфор, И я уж жалею, теряюсь опять: — Ах,— повторяю,— фар и фор, Да с таким названьем можно летать. — Зайдет ли беседа о самом случайном, Об эдаком, знаете, трижды решенном, А на столе самовар мой и чайник Стоят и смеются, как Пат с Паташоном. И если подумать про годы сначала, Чего только в жизни у нас не бывало. Добредешь вот до девушки, выпалишь разом — В любовь и горение сердце одето! — А девушка стихнет, смеряет глазом: — Оставьте, мол, милый, выдумка это. — На небо ли взглянешь — грустные мысли! Туча по небу идет густая, А ветер надуется, крякнет, свистнет, И туча в синь на глазах растает. И снова шагаешь, дивишься лету, Грусти поищешь — и грусти нету. Вот так и обыденна жизнь, пролетая, Но как мы мечтали, моя золотая. Мы думали: жизнь — это плевое дело, Чашке бы крылья — и чашка б летела, Но за ценную цену ничтожнейших трещин Земным притяжением куплены вещи. И я, заболевши крылатой заботой, Твоею любовью плачу за полеты. Но чуть над окошком порхнет занавеска, Чуть доплывет разговор перелеска, Чуть над трубой закривляется дым, Чуть ветер ударит мне по плечу, Скажет: — Ну как же, приятель, летим?.. — И я отвечаю: — Конечно, лечу!