1825 (Тарусский)

Санкт-Петербург. Еще чернеют рамы Высоких виселиц. Еще тела Теплы. Их сторожит жандарм упрямый. И будто б до рассвета, до бела, Покинувши казненных декабристов, Я медленно на розвальнях влекусь Сквозь тишину по переулкам мглистым, Испытывая ужас, боль и грусть. А в деревянных мезонинах Слегка рокочут клавесины, Девицы скуку льют с лица, Играют в карты, скукой мучась, И вдруг в истерике, в падучей Кто брата вспомнит, кто отца. Вельможа в беличьем халате, На всё, на всё махнув рукой, Забившись в глушь родных пенатов, Пьет водку с мятною травой. Небритый, рыхлый, лиловатый, Следит, не выспавшись, спьяна, За девкой голой, простоватой, Что вихрю пляски отдана. Платок мелькает, будто птица, В руках плясуньи крепостной. Сияют свечи. Пляска длится. Он пьет, на всё махнув рукой. И я, как Пущин, до Сибири, Заехал к Пушкину в село. Окольцевало, обвело Сугробами старинный дом. За всех, кто гибнет в этом мире, Мы пьем, мы чокаемся, пьем. Свеча оплыла. Пахнет салом. Рыдает вьюга за окном. Дрожит старинный ветхий дом. Мы пьем, а мир, весь мир, застлало Жандармским голубым сукном.