Облако (Меркурьева)
В Вера Александровна Меркурьева
0
Altın Yaprak
Посв. Евгению Архиппову
Ко мне — глаза, и руки, и сердца.
Все те глаза, что — посмотрев, ослепли,
Сердца, что — отгорев — остыли в пепле,
Те руки, на которых нет кольца.
Мне — те, кто в рабстве волен до конца,
Не унижаясь выкупом из крепли,
Те, чья одежда — черный бархат, креп ли,
Но — траур в честь чужого мертвеца.
Все те, все те, кому равно безгласны
Вражда, любовь, святыни и соблазны,
Они — мои, у нас один закон:
Красивой лжи правдивые обманы.
Нам — только сон, чужой короткий сон —
Все лики, времена, пределы, страны.
Все лики, времена, пределы, страны,
Все темные и яркие поля —
Печаля смехом, грустью веселя
Враждебные и дружеские страны.
И те — державы, власти, славы, саны,
И та — раздавленная ими тля —
Вся жалкая и страшная земля,
Исчахнувшая в чаяньи Осанны,
Вся — в мертвой петле смеха и тоски,
Вся — в волчьей хватке благостной руки,
У стен глухих божественной охраны,
Из-под равно дробящей всех доски —
Немые взоры, что уже стеклянны,
Шлют на мои бескрайние поляны.
Шлют на мои бескрайние поляны
Земные дети — нити без узла,
Чужих теней пустые зеркала,
Ничьих богатств чужие караваны —
За взглядом взгляд, приявший все изъяны,
Простивший грех добра и святость зла, —
Не два ли знака одного числа? —
Стих за стихом, опалы — диафаны.
И я для них цвету — не отцвету,
Небесный цвет, бесплотный и бесплодный.
И я в свои цветения вплету
Стих за стихом, красивый и холодный.
И я приму от каждого певца
За взглядом взгляд, как за гонцом гонца.
За взглядом взгляд, как за гонцом гонца,
Стремят ко мне те, чьи недвижны веки.
И капли слез, что высохли навеки,
И краски грез художника-слепца,
И перья стрел безрукого стрельца,
Обломки палок бегуна-калеки,
И слабый хруст, и тихий шорох некий —
Ткань моего над ними багреца.
Что быть могло, то с ними уже сталось.
Я — всё, я — всё, я — всё, что им осталось
По милости и щедрости Отца.
И я над ними — в славы ореоле.
И только я, без жалости и боли,
Ни от кого не утаю лица.
Ни от кого не утаю лица.
Мое лицо для всех равно прекрасно.
Оно светло, бездушно и бесстрастно —
Цветок без корня, светоч без светца.
И нежное, как первый пух птенца,
И легкое — не ветру ли подвластно?
И страшное — не тайне ли причастно?
И крайнее, как узкий серп жнеца.
Отброшено, как свет, на все экраны,
Оно, как тень, приюта лишено.
Придите все, кому всегда темно,
Кому надежд не светят талисманы.
Взгляните все в закрытое окно.
Смотрите все сквозь ясные туманы.
Смотрите все сквозь ясные туманы,
Сквозь видимую тайны пелену —
На мига закрепленную волну,
На вечности колеблемые планы.
Вонзаются лучи в мои курганы,
Но им мою не тронуть глубину.
И если я в сияниях тону —
Двух тайн я разделяю океаны:
Слияния пронзающих лучей,
Сияния зияющих ночей,
Двух бездн запечатленные арканы.
В пролетах бездн — мой двоесветный серп.
Смотрите все, как бел и ал ущерб,
Как светятся лучей блаженных раны.
Как светятся лучей блаженных раны,
Так не светиться язвам страстных стрел.
Ведь лишь луча, что всеедино бел,
Изломы так слепительно багряны.
И алых роз не так дыханья пряны,
Как белых лилий непорочных тел.
И самый острый, тонкий яд — в удел
Дан миндалю, чьи лепестки медвяны.
Поистине, безумье — мудреца
Творит поэтом, делает ребенком.
И в краске расписного леденца,
И в лязге шутовского бубенца —
Как и в венке сонетов самом тонком —
Кровавый выем белого венца.
Кровавый выем белого венца,
Его кайма в червонной позолоте.
О, в чьей крови — какой дробимой плоти —
Подножие воздушного дворца?
Ты, Солнце, ты, обличивши ловца,
Ты пьешь — ненасытимое в охоте —
И капли влаги ржавой на болоте,
И брызги крови на шипах волчца.
И стынет в небе дальняя морена —
Воды и крови пенная струя.
И славят Солнце роды и колена,
Не ведая, что вечно — только я,
Моя неволя — тленности края,
Моя свобода — солнечного плена.
Моя свобода — солнечного плена,
Меж небом и землей моя черта —
Менять все облики и все цвета,
Чтоб новый миг — иного действа сцена.
Быть чашею божественного тлена:
Она полна, и вот — она пуста.
Меняясь, знать, что вся моя тщета —
Есть неизменность чаши той накрена.
Земного бытия небесный прах —
Улыбка я на солнцевых устах,
И — грустным, постоянно предстоящим —
Я им кажусь почти ненастоящим,
Затем, что так светла на высотах
Моя судьба — быть вечно-преходящим.
Моя судьба — быть вечно-преходящим,
Без целей, без желаний, без тревог.
Не знать ни на единой из дорог —
Зачем, куда по ней себя мы тащим.
И зеркалам — то тусклым, то блестящим —
Из века в век твердить, из рока в рок
Один и тот же повторять урок:
Как быть — сказуемым, не подлежащим.
О, тяжесть легких бегов долгих лет!
О, лёта кратких мигов долгий след!
О, перемен прочитанная книга!
Но мой устав — святить чужой завет,
Но как свое — беру чужое иго.
Моя любовь — приняв, рассеять свет.
Моя любовь — приняв, рассеять свет
По темному, по горестному свету.
Я новый подарю напев поэту,
Я намекну сомненью на ответ.
Я освежу ночной больного бред,
Я укажу исканию примету,
Я дуновенье дам прохлады лету
И осени напомню вешний цвет.
Но то, что радость — скорби выраженье,
Что верно — только правды искаженье,
Что набожен как надо — только черт,
И то, что жизнь — фатальных карт подмена,
И то, что смерть — веселый жуткий спорт, —
Моя душа, игры пустая пена.
Моя душа — игры пустая пена,
На призрачном прозрачная вуаль.
Что новый миг, и — та она, не та ль, —
Но как верна себе ее измена!
И если ночь — она темней эбена,
И если день — светлее, чем хрусталь.
И всё манит, и всё уходит вдаль —
Желанная, неверная Елена.
Моих дрожаний радужный туман,
Моих сияний радостный обман —
Равно горит счастливым и скорбящим.
Ни от кого лица я не таю,
Но душу, душу мнимую мою —
Ее даю одним бессонно-спящим.
Ее даю одним бессонно-спящим —
Иронию молитвы Никому,
Улыбку уходящего во тьму
От света, что не всяким светит чащам.
Ее даю — высокое таящим
Безличие к позору своему,
Принявшим всё — во всём, и ко всему
Бесцельно и безбольно нисходящим.
Им, только им, при жизни неживым —
Не тень, не свет, а синеватый дым,
Но не пожара душная угроза,
А — нежный и пустой дурман наркоза,
Им, кто — самих себя лишь силуэт,
И тем, кто есть лишь там, где больше нет.
И тем, кто есть лишь там, где больше нет,
Кто слишком свят в своем сарказме истом,
Чтоб быть культистом, или оккультистом,
Чьей этике мешает — этикет,
Кто из размеров выберет сонет,
А между птиц любуется Фенистом,
Кто меж людей останется артистом,
Равно — эстет, атлет или аскет, —
Им быть одно среди цветов иль терний,
В хламиде или в рясе чернеца.
И, проходя — всё тише и размерней —
Случайно мимо своего крыльца,
Они поднимут, на заре вечерней,
Ко мне — глаза, и руки, и сердца.
Ко мне — глаза, и руки, и сердца
Все лики, времена, пределы, страны
Шлют — на мои бескрайние поляны —
За взглядом взгляд, как за гонцом гонца.
Ни от кого не утаю лица.
Смотрите все сквозь ясные туманы,
Как светятся лучей блаженных раны —
Кровавый выем белого венца.
Моя свобода — солнечного плена.
Моя судьба — быть вечно-преходящим.
Моя любовь — приняв, рассеять свет.
Моя душа — игры пустая пена.
Ее даю одним бессонно-спящим
И тем, кто есть лишь там, где больше нет.
Metnin kaynağı: Kamu malı arşiv
Bu şiiri puanla
Henüz puan verilmemiş