Laeta (Вяч. Иванов)

Алексею Михайловичу Дмитревскому * (1892) Roma, fave : tibi surgit opus.Propert. Tristia miscentur laetis.Ovid. * I В Рим свои Tristia слал с берегов Понтийских Овидий; К Понту из Рима я шлю — Laeta: бессмертным хвала!.. Pluvius Римское поле благословил, и враждебный Март опрокинул на нас все водоемы небес. Друг! но сияет во мне глубокое небо, и Солнце С гордой квадриги на мир мещет златые лучи! Рим — всех богов жилищем клянусь! — мне по сѐрдцу обитель: Цели достигнув святой, здесь я, паломник, блажен. Здесь мне сладок ночлег; но сладостней здесь пробужденье: Жажду жить, созерцать, и познавать, и творить. Здесь бы поставил я прочный алтарь усталым Пенатам — Странник бездомный! — и вот подпись на том и печать: Вечный очаг Всебогини, Всематери, — вечный Всебога, — Сей Пантеон! Шлю его, друг, не случайно тебе! Вспомнил я в нем и почтил нашей юности светлую веру: Держит над юношей власть дивный, таинственный Пан! Все нам являло живого, сокрытого; небо пустело, Но раздавалась в лесах дальняя бога свирель... Деспот незримый, в соборе богов он жил и с трапѐзы Всех кумиров вкушал в храме всебожья — всебог. Кругом был вечного дом под шатром золотой полусферы: Кругом — владенье земли под полусферой небес. В око разверстого свода днем Зевс, озирая кумиры, Сам его дом озарял с невозмутимых вершин. Гаснули своды — в отверстый зенит нисходило Селена: Гротом счастливейших Нимф мнил он созданье людей... Ныне — чужие кругом алтари. «Победитель Природы», Юной Мадонны у ног юный почил Рафаэль. Дух победил, и вселился во храм. Но древние камни Древней Природе поют тот же немой дифирамб! Нет изваяний, ни бронз; вот морщины, вот раны: но старец — Храм, как незрячий Гомер, вечною дышит весной. Нет покровов, но те же черты, то же солнце, — и громче Древней Природе звучит, строже немой дифирамб!.. Многих поклонник богов, я сам, язычник беспечный, Мой побежденный Олимп мирно с победным слиял. Многих богов Рим почтил, всех прияв во священные нищи; Многих почтили богов Анджело и Рафаэль. Что тосковать нам о том, что с вершин Индийских на тиграх Уж не сойдет Дионис меж исступленных Мэнад? Не умирает Рим — не умрут ни гений, ни боги: Будут нам боги еще, будет еще красота! — «Странный! ужель за Альпийской стеной не довольно почтенным Паркам расспросом пустым ты, как дитя, досаждал? Темную будущность там заклинай и надейся по воле: Здесь настоящим живи! здесь созерцай и молись! Счастлив истинно ты пред многими в Гипербореях: Стольких познал ты богов, столько ты зрел красоты! Но пока, приютясь у подножия Collis Hortorum, Ты праздномысля сидишь, — от Эфиопов святых С пира вернулся Зевес, и послал нам перун благосклонный, И несказанно лазурь вешней грозой прояснил. Весело ныне в Музее бродить, где, как плектрон незримый, Стройно движет тебя статуй бесчисленных ритм; Иль, обходя святой Палатин и прославленный Форум, Из величавых гробов звать величавую жизнь...» Так говорил Гений Места. Но я ответствовал: «Ныне Время и гениям знать: добрый Гомер устарел. Время взирать на мир с просвещенною мысли свободой: Друг, стремись усвоять разум ученых мужей! Знай же: не свят Эфиопский народ; не чтут они Зевса; Не Океан — их предел, и не поток— Океан... Думаю: Плувий-Юпитер увидел Рим потопленный И мутно-желтой волной рвущийся Тибр из оков, И разгневился на туч, на ветро̀в ненужную ревность, И, враждебный стране, сдержан астральный Овен. Что ж до богов бессмертных и Муз, — ты прав. Но сегодня Свежей упиться весной дальний Яникул зовет: Видеть у ног я хочу семь холмов за Тибром священным И простершийся град от оснований Петра. Темный колеблется там кипарис, как сходящая дева; Там изваянную ветвь лавр горделиво несет; Меры полна, в небесах стелет пиния облак округлый; Знойной каникулы ждут шелестной пальмы листы. Станом лазурных шатров облегли Рим эфирные горы; В недолговечных венцах снежные блещут зубцы. Гостя Яникул зовет; друг зовет послание: Гермий! Ты в добрый час дай письму бурный увидеть Эвксин! Ты же — бог ли, богиня ль — услышь, о, великий! моленье И наложи на него сам, Гений Места, печать! Мертвые знаки проникни божественной силой и дружбы Бледный привет оживи отблеском этого дня!..» Так молясь, я чертил: «На брѐг Понтийский из Рима Laeta...» Радуйся, друг, так же, как радуюсь я! II Рим вожделенный узрев, я пел тебе первые Laeta; В Рим осенний возврат вешнюю песнь воскресил. Ибо недавно еще я по взморию Партенопеи, Нимфы почившей, внимал жалобам дев-Нереид, И богомольно срывал над святой Посилипа могилой, Тень призывая певца, свежий Вергилиев лавр. Дивный предел! Там, пред домом моим, как остров блаженных, Млеют в лазурном плену тени Капрейских вершин; Там, как влюбленный Нарцисс, меж ветвей, отягченных плодами, С горного ложа глядит в тихие воды Суррент; Там в безлюдьи живом, пред Везувия синим восклоном, Гостя приветно зовут тесные домы Помпеи... Светлые дни там текли: их не жаль в излюбленном Риме: Родине верен, я Рим родиной новою чту. Где нам отечество, друг? Скажи, гражданин мой оседлый, Гостю далеких чужбин: где нам родимый предел? Там ли, где отчий наш дом, наша первая память, дряхлеет? Там ли, где отчий наш сад некогда темный шумел? Там ли, где кости отца в заглохшей тлеют могиле, — Где нас в покорной тоске ждет престарелая мать? Или в пустыне, куда наш орел занесли легионы? Иль где гражданственный мир плугом измерил поля? Родина ль чистой душе — беспредельное, верное небо? Родина ль гордой душе — море, сей узник — Титан? Иль не отчизна избранных — Идей бестелесных обитель? Или не Рим золотой — мой нареченный предел?.. Так! я ныне познал возвращенной мне родины счастье, — С ним — и зиждительный труд; с ним — и целительный мир. Тихо по солнечным стогнам; под золотом спят кипарисы; Песню под рокот струны нищий заводит слепец. Муза, сопутствуй: схоластика ждет Капитолий ученый! Долог мне путь до кремля от преторьянских бойниц... Вот и Траянов колосс, и колонн безглавых граниты! Остов в отверстом гробу — Форум лежит подо мной. Мощи мраморной славы! Помост лицедейства кровавый! Прах безглагольных давно, велеречивых личин! Вот— путь Побед, и Свободы амвон, и святыня Согласья! Вот — Самовластья врата! Вот — Раболепия столп! Белые кости базилик... останки портиков стройных... Три несравненных столпа Ка̀стор с Поллуксом хранят!.. Там — Палатин; там — Титов триумф; там — свод Константина; Мощь Колоссеума — там: здесь — Табуларий, и всход. На Капитолий крутой я всхожу: вот и конь Антонина; Вещих меж свитков меня ждет молчаливый фиас... Так я живу, — и вседневный мой труд — блуждать и дивиться, И, дивяся, блуждать — пир моих сплетшихся Муз: В гробы стучится одна; красотой облекает другая, Тленья сорвавши покров, — жизнью восставшую жизнь... Весело мне!.. Но не часто ли, друг, что̀ высоко и дивно, Мы превозносим и чтим, сердцем иное любя? — Помню: мы краем высот подымалися в гору; Кампанья В пурпуре светлом легла морем пустынным у ног. Некая весь белелось по ней... — мы Рим распознали: Купол великий парил, малую весь осенив. Нет! клянусь, не таков был сей Рим, когда с гор нисходили Варвары, робко дивясь блеску державных твердынь! Ныне — пустыня, и весь... Я, от спутников скрыв свои слезы, Благоговейно познал, как ты мне дорог, мой Рим! Вечный, великий, святой! храни свои нищие ризы! В нищем смиреньи святей, ближе великое нам!.. Так под тенью Петра вновь шатер пилигримов раскинуть: Друг! не пора ль и тебе посох паломника взять? Жизни начавшийся год освяти богомольным обетом; Цепи разлуки разбив, наших Пенатов почти! III В Риме ль о Понте вздыхать? Из Рима ли к берегу Понта — О, перемена времен! — Tristia, Tristia слать? Ты не пришел на мой зов, Киммериец хмурый! И зимний Австр из туманных пучин нас в твой Боспор не примчит... День свой забывчивый смех гонит грустной улыбкой заката; Длинные тени легли по одожденным лугам; В темной одежде Земля скорбит о небесном ущербе, — Я ж об ущербе надежд, я о разлуке скорблю! . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .