Гулящие (Верхарн; Фёдоров)

В садах, что ночью открываются. — Цветы по клумбам, рампы из огней. — Печальные, как хоровод теней, Бесшумно женщины идут и возвращаются. Блестящий от огней, Наполнен мутных испарений От золоченой панорамы дней Дрожащий воздух разложений. Алмазными гвоздями газа Заклепан потемневший свод; Печаль колонн все выше, а за Печалью неба темный грот. И ртутью льют кустарники сверканий На круглые площадки серный свет: И отраженный памятник согрет Размерным колыханьем содроганий. Огромный город издали Шумит и светится как море, — Своими светами в пыли Там рестораны, бары спорят. А здесь шурша, шумящими шелками, Огненнорыжими пленяя волосами, Цветок соблазна жадно сжав руками, Проходят женщины, глядящие в упор, И мнут ленивыми ногами Зеленый ласковый ковер. И медленно — процессия полночи — Движенье длится без конца; Болезненный румянец вдоль лица Зовет, пугает, манит и хохочет. Подходит, — страстный зов улыбкой на лице — И изможденные до муки, Такие цепкие, протягивает руки, — И преступление сверкает на кольце. И траурно-огромные глаза Таят безумной страсти страх, Отмеченные роком — как гроза — Глаза как гвозди на гробах. Над ними лоб повязкой белой Над слепотою дум лежит. И тянется — цветок к цветку, — дрожит Узывный рот уверенный и смелый. В движениях всегда одно и то же, Зрачки во глубине бесстрастие таят, А сердце бьется полно пряней дрожи, И сладострастие по венам гонит яд. И черный шелк обтягивает ноги, На туфлях золотых и пыль и грязь. Змея-боа исполнено тревоги, Грызущей темноты измученную вязь. Мучительные тени, кто вы? — Кем коронован путь ваш золотой? — Я узнаю вас, траурные вдовы, О вас рыдал любовник молодой. Их грезы беспросветно одиноки, Уверенные в том, чего хотят, Они в своих руках таят Людскую душу — счастье, вздохи. Когда ж их день сгорит тоской, Полны одной мечтой — бессильной —, Что нет под гробовой доской Любви подземной, замогильной. В ночных садах, гримасой сновидений, Бесшумно и неисследимо Проходят бледных женщин тени С душою траурной. Непоправимо. Мимо.