Баядерка (Гёте; Минаев)

С небес Магадева, владыка земной, Незримо на грешную землю спустился И образ принять человека решился, Чтоб жить вместе с смертными жизнью одной. Людей предоставив их собственной воле, Он ходит в народе, желая узнать, Достоин ли лучшей, счастливой он доли, Иль в мир нужно новые кары послать. Идёт Магадева, как странник смиренный, По улицам города, зорко следит За жизнью в палатах, в избушке согбенной, А к вечеру снова в дорогу спешит. В предместьи глухом, где души он не встретил, У крайнего дома, на шатком крыльце Он падшую женщину скоро заметил С поддельным румянцем на дивном лице. — «Привет мой красавице!» — «Путник прекрасный, Ты добр и приветлив, войди в мой приют…» — «Но кто ты?» — «Меня баядеркой зовут; Мой дом пред тобой — дом любви сладострастной». И в бубен рукой ударяя, плывёт, Кружится она в соблазнительной пляске, Змеёй извиваясь и, полная ласки, Пришельцу душистый букет подаёт. И странника нежно обвивши руками, Она увлекает его за порог. — «О, гость мой желанный! Весь дом свой огнями Сейчас освещу я, как пышный чертог. Устал ты, мой милый, — я стану в молчании На ложе прохладном твой сон охранять, Я дам тебе всё, что я дать в состоянии: Веселье, покой и любви благодать». И бог просветлённый, растроган глубоко, Слова чудной грешницы слушал в тиши, Довольный, что встретил под грязью порока Порывы прекрасной и чистой души. Пред ним баядерка стоит, как рабыня, И детскою радостью светится взгляд: В душе молодой сквозь наружный разврат Природного чувства сказалась святыня. Роскошный цветок обращается в плод; Надежда сменила удел безнадёжный. Для сердца от рабства один переход — К любви беззаветной и пламенно-нежной. Но тот, кто изведал все тайны судьбы, Не кончил ещё своего испытанья, Готовя все ужасы мук и страданья Для сердца прекрасной, но падшей рабы. К щекам размалёванным льнёт он губами, Она же, в томлении любви, в первый раз Трепещет, не выразить чувства словами, И первые слёзы струятся из глаз. В избытке ещё незнакомого счастья К ногам его падает молча она… Теперь в ней горит не огонь сладострастья, Ей плата за ласки теперь не нужна… А тени ночные всё гуще ложились И, словно их очи желая смежить, Над ложем любовников тихо спустились, Чтоб тайну любви их ревниво хранить. Впервые уснула она в упоенье, Ласкаясь, смеясь с дорогим пришлецо́м; Но было ужасно её пробужденье: Гость милый лежал перед ней мертвецом… И, бросившись с воплем, напрасно хотела Усопшего друга она разбудить: Он мёртв… Понесли охладевшее тело К костру, чтоб последний обряд совершить. Жрецы назади, погребальное пенье… Безумьем сверкнул бледной грешницы взор: Толпу рассекает она в исступлении, Бежит… Но зачем ты бежишь на костёр? Она у носилок упала, рыдая, И слышен далёко был женщины стон: — «Отдайте мне мужа, иль с мужем туда я Пойду, где сгорит над могилою он. Ужели в ничтожество, в прах обратится, Исчезнет божественных форм красота? Ужель не раскроются эти уста? Одну только ночь дайте мне насладиться!..» Но хором жрецы ей пропели в ответ: «Равно мы хороним всех в мире отживших — И старцев, для света сном вечным почивших, И юношей, рано покинувших свет. Внимай же ученью жрецов: ни минуты Тот юноша не был супругом тебе; Ты жизнь баядерки ведёшь, — потому ты Не можешь сгореть с ним! Угодно судьбе, — Слезами напрасно богов ты печалишь, — Чтоб в тихое царство могильного сна Последовать вслед за супругом должна лишь Жена его только, — никто, как жена!.. Сливайтесь же трубы в унылые звуки! Пусть пламя костра заблестит в вышине, И тело красавца, сложившего руки, Вы, боги, примите в священном огне!..» Так пели жрецы. Освящённый веками, Закон осуждал всех блудниц на позор… Тогда баядерка всплеснула руками И бросилась в пламя на самый костёр. Вдруг чудо свершилось, незримое в мире: Божественный юноша вспрянул с одра И вместе с подругой, поднявшись с костра, Исчез в голубом, беспредельном эфире. Так боги, по благости вечной своей, Всем людям умеют прощать заблужденья И к дальнему небу в огне очищенья Возносят с собою заблудших детей.