Перевод 1-й сатиры Боало (Батюшков)

Бедняга и Поэт, и нелюдим несчастный Дамон, который нас стихами всё морил, Дамон, теперь презрев и славы шум напрасный, Заимодавцев всех своих предупредил. Боясь судей, тюрьмы, он в бегство обратился, Как новый Диоген, надел свой плащ дурной. Как рыцарь, посохом своим вооружился И, связку навязав сатир, понес с собой. Но в тот день, из Москвы как в путь он собирался Кипя досадою и с гневом на глазах, Бледнее, чем Глупон который проигрался, Свой гнев истощевал почти что в сих словах: «Возможно ль здесь мне жить? Здесь честности не знают! Проклятая Москва! Проклятый скучный век! Пороки все тебя лютейши поглощают, Незнаем и забыт здесь честный человек. С тобою должно мне навеки распроститься, Бежать от должников, бежать из всех мне ног И в тихом уголке надолго притаиться. Ах! если б поскорей найти сей уголок!.. Забыл бы в нем людей, забыл бы их навеки Пока дней Парка нить еще моих прядет, Спокоен я бы был, не лил бы слезны реки. Пускай за счастием, пускай иной идет, Пускай найдет его Бурун с кривой душою, Он пусть живет в Москве, но здесь зачем мне жить? Я людям ввек не льстил, не хвастал и собою, Не лгал, не сплетничал, но чтил, что должно чтить Святая истина в стихах моих блистала И Музой мне была, но правда глаз нам жжет. Зато Фортуна мне, к несчастью, не ласкала. Богаты подлецы, что наполняют свет, Вооружились все против меня и гнали За то, что правду я им вечно говорил. Глупцы не разумом, не честностью блистали, Но золотом одним. А я чтоб их хвалил!.. Скорее я почту простого селянина, Который потом хлеб кропит насущный свой, Чем этого глупца, большого господина, С презреньем давит что людей на мостовой! Но кто тебе велит (все скажут мне) браниться? Не мудрено, что ты в несчастии живешь; Тебе никак нельзя, поверь, с людьми ужиться: Ты беден, чином мал — зачем же не ползешь? Смотри, как Сплетнин здесь тотчас обогатился, Он князем уж давно… Таков железный век: Кто прежде был в пыли, тот в знати очутился! Фортуна ветрена, и этот человек Который в золотой карете разъезжает Без помощи ее на козлах бы сидел И правил лошадьми, — теперь повелевает, Теперь он славен стал и сам в карету сел. А между тем Честон, который не умеет Стоять с почтением в лакейской у бояр, И беден, и презрен, ступить шага не смеет; В грязи замаран весь он терпит холод, жар. Бедняга с честностью забыт людьми и светом: И так, не лучше ли в стихах нам всех хвалить? Зато богатым быть, в покое жить нагретом. Чем добродетелью своей себя морить? То правда государь нам часто помогает И Музу спящую лишь взглянет — оживит. Он Феба из тюрьмы нередко извлекает Чего не может царь!.. Захочет — и творит. Но Мецената нет, увы! — и Август дремлет. Притом захочет ли мне кто благотворить? Кто участь в жалобах несчастного приемлет. И можно ли толпу просителей пробить, Толпу несносную сынов несчастных Феба? За оду просит тот, сей песню сочинил, А этот — мадригал. Проклятая от неба, Прямая саранча! Терпеть нет боле сил!.. И лучше во сто раз от них мне удалиться. К чему прибегнуть мне? Не знаю, что начать? Судьею разве быть, в приказные пуститься? Судьею?.. Боже мой! Нет, этому не быть! Скорее Стукодей бранить всех перестанет, Скорей любовников Лаиса отошлет И мужа своего любить как мужа станет, Скорей Глицера свой, скорей язык уймет, Чем я пойду в судьи! Не вижу средства боле, Как прочь отсюдова сейчас же убежать И в мире тихо жить в моей несчастной доле, В Москву проклятую опять не заезжать В ней честность с счастием всегда почти бранится, Порок здесь царствует, порок здесь властелин, Он в лентах в орденах повсюду ясно зрится Забыта честность, но Фортуны милый сын Хоть плут, глупец, злодей в богатстве утопает. И даже он везде… Не смею говорить… Какого стоика сие не раздражает? Кто может, не браня, здесь целый век прожить? Без Феба всякий здесь хорошими стихами Опишет город вам, и в гневе стихотвор На гору не пойдет Парнас с двумя холмами. Он правдой удивит без вымыслов убор. «Потише, — скажут мне, — зачем так горячиться? Зачем так свысока? Немного удержись! Ведь в гневе пользы нет: не лучше ли смириться? А если хочешь врать на кафедру взберись, Там можно говорить и хорошо, и глупо, Никто не сердится, спокойно всякий спит. На правду у людей, поверь мне, ухо тупо». Пусть светски мудрецы, пусть так все рассуждают! Противен, знаю, им всегда был правды свет. Они любезностью пороки закрывают, Для них священного и в целом мире нет. Любезно дружество, любезна добродетель, Невинность чистая, любовь краса сердец, И совесть самая, всех наших дел свидетель, Для них — мечта одна! Постой, о лжемудрец! Куда влечешь меня? Я жить хочу с мечтою. Постой! Болезнь к тебе, я вижу смерть ведет, Уж крылия ее простерты над тобою. Мечта ли то теперь? Увы, к несчастью, нет! Кого переменю моими я словами? Я верю, что есть ад, святые, дьявол, рай Что сам Илья гремит над нашими главами А здесь в Москве… Итак, прощай, Москва прощай!..»