Васишта (Аксаков)/РМ 1885 (ДО)

Оскорбленъ былъ Васишта великимъ царемъ; Вся душа его местью объята; Поздней ночью не можетъ забыться онъ сномъ; Отъ разсвѣта до солнца заката Бродитъ онъ по полямъ, все мечтая о томъ, Какъ бы въ прахъ сокрушить супостата, Какъ бы смыть поскорѣе обиду-позоръ, — И зловѣщимъ огнемъ блещетъ сумрачный взоръ. Но соперникъ земныхъ не боимся враговъ; Что предъ нимъ ихъ ничтожная сила? Сами боги ему и оплотъ, и покровъ, Мудрость царственный умъ укрѣпила, — И паритъ его духъ къ небу, въ царство боговъ, Какъ молитвенный дымъ отъ кадила; Бой не страшенъ ему, смерть ему не грозитъ, Магадева ему и охрана, и щитъ. И отпрянетъ, зазубрясь, желѣзо мечей Отъ него, какъ отъ кованной стали; Онъ не знаетъ ни скорби, ни жгучихъ страстей, Ни гнетущей тоски, ни печали; Онъ въ бою закаленной десницѣ своей Можетъ равную встрѣтить едва ли; Только тотъ бы въ борьбѣ побѣдить его могъ, Кому далъ бы надъ нимъ одолѣніе Богъ. И со скорбью Васишта повергся во прахъ Передъ небомъ съ горячей мольбою, Плоть постомъ изнурилъ и сто разъ натощакъ Омывался священной водою, И творилъ покаяніе въ прежнихъ грѣхахъ, И казнилъ себя мукою злою, Все въ надеждѣ желанную силу обрѣсть, Сбросить бремя съ души — затаенную месть. Вотъ въ себѣ онъ почуялъ притокъ новыхъ силъ Отъ суровыхъ постовъ и моленья, И воспрянулъ душой, и себя вопросилъ: «Не настала-ли минута отмщенья? Не готовъ ли ударъ, что врага бы сразилъ?» Но въ душѣ пробудилось сомнѣнье: «Я ничтоженъ и слабъ передъ мощнымъ врагомъ, — Надо душу еще укрѣпить мнѣ постомъ». И на подвигъ въ пустыню Васишта пошелъ, И по поясъ онъ въ землю зарылся, И лишь вѣдали тучи да вѣтеръ и долъ, Какъ онъ долго, какъ жарко молился; И до неба донесся молитвы глаголъ, И къ мольбѣ Магадева склонился, И исполнилъ онъ силы великой его, Но Васишта лишь мщенья искалъ одного. «Я ничтоженъ и слабъ передъ мощнымъ врагомъ; Магадева! удвой мои силы, Оживи мою грудь животворнымъ огнемъ, Новой кровью наполни мнѣ жилы, Чтобъ коснулся земли я побѣднымъ мечомъ У соперника ранней могилы! Освяти, укрѣпи, Магадева, меня! Сдѣлай слабый мой духъ крѣпче скалъ и кремня! Для тебя, Магадева, великій, святой, Я ушелъ, удалился въ пустыню, Чтобы тронутъ ты былъ неустанной мольбой И, проливъ на меня благостыню, Мнѣ вѣщалъ бы: «О, чадо! доволенъ тобой; Ты обрѣлъ благодать и святыню». Такъ, закопанъ въ землѣ, къ небесамъ онъ взывалъ, Но въ отвѣтъ ему вылъ только дикій шакалъ. И ушелъ изъ пустыни Васишта въ лѣса, Въ царство сумрачной, грозной природы, Гдѣ украдкой на землю глядятъ небеса Сквозь густые зеленые своды; Гдѣ слышны только птицъ да звѣрей голоса, Да проносится шумъ непогоды, Гдѣ рычаніемъ тигръ нарушаетъ покой Да змѣя шелеститъ пересохшей листвой. И отшельникомъ кроткимъ онъ зажилъ въ лѣсахъ, Въ позабытой звѣрями берлогѣ; Тамъ душѣ его мощной невѣдомъ былъ страхъ, Были чужды и скорбь и тревоги, Тамъ весь день проводилъ онъ въ горячихъ мольбахъ, Были постъ и труды его строги; И хоть неба лазурь сводъ древесный сокрылъ, До небесъ его духъ тамъ свободно парилъ. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . «До лазурнаго неба изъ чащи лѣсовъ, Изъ обители скорби и гнѣва Выше горныхъ вершинъ, выше звѣздныхъ міровъ Вопль мой скорбный достигъ, Магадева! Пусть звѣрей раздается немолкнущій ревъ, Не боюсь я когтей ихъ и зѣва, — И свободно пою пѣснь господнихъ чудесъ, И внимаютъ мнѣ птицы и звѣри, и лѣсъ». Пронеслися года; онъ стоитъ невредимъ; Тварь живая въ немъ друга познала; Тигръ ласкался къ нему, преклонясь передъ нимъ, И, сокрывъ смертоносное жало, Раболѣпно змѣя гибкимъ тѣломъ своимъ, Словно плющъ, его станъ обнимала; Приносился къ нему пестрыхъ птицъ караванъ И играли, ласкаясь, стада обезьянъ… И вѣщалъ Магадева: «Предъ ликомъ моимъ, Передъ всѣми святыми богами Нѣтъ Васишты сильнѣй, нѣтъ и равнаго съ нимъ; Онъ тяжелымъ постомъ и трудами, Неустанной мольбой, покаяньемъ своимъ Власть стяжалъ надъ земными сынами; Больше всѣхъ онъ обрѣлъ и святыни, и силъ, Больше смертныхъ другихъ я его возлюбилъ. Нынѣ, сынъ мой, изыди, оставь мрачный лѣсъ, — Долгихъ подвиговъ кончилось время, И сошла благодать съ лучезарныхъ небесъ На тебя, какъ желанное бремя; Въ міръ повѣдать или власть господнихъ чудесъ, Просвѣщать земнородное племя! Ты стяжалъ себѣ силу и крѣпость мольбой, И земные враги упадутъ предъ тобой». Наступила минута, и цѣль ужь близка; Честь и слава тебѣ, Магадева! Оскорбителя дерзкаго дрогнетъ рука Въ часъ ужасный отмщенья и гнѣва; Пусть могуча десница его и крѣпка, Побѣжитъ онъ, какъ робкая дѣва, Лишь предстанетъ Васишта, готовый на брань, И подниметъ карающій мечъ его длань. А Васишта задумчивъ изъ лѣса пошелъ И, какъ откликъ изъ міра иного, Доносился къ нему непонятный глаголъ, Непонятное, чуждое слово: «Мщенье, мщенье!» Зачѣмъ? Онъ въ душѣ не обрѣлъ Ни обиды, ни гнѣва былаго; Словно воды, чиста и прозрачна, какъ степь, Стала дума, съ прошедшимъ порвавшая цѣпь. Сталъ невѣдомъ ему грѣшной мысли языкъ, Стало чуждымъ и самое мщенье; Такъ отрадно ему, міръ такъ чудно великъ, Такъ глубоко проникло смиренье Въ обновленную душу, и вырвался крикъ: «Я несу благодать и прощенье!» Такъ, на подвигъ вступивъ для вражды вѣковой, Онъ забвенье обрѣлъ и любовь, и покой.